Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
23:19 

Время рождаться и время умирать

morlin
sick boy


Фандом: Параграф 78
Пейринг: Люба/Спам
Автор: Великий Бегби
Рейтинг: G
Написано на заказ. Альтернативная версия завершения канона, альтернативное же настроение. Ангст отменяется.)

Всему свой час. Всякому случаю свое время. Время рождаться и время умирать. Время сеять и время жать. Время убивать и время спасать. Время рушить и время строить.
Экк. 3.


Да, ну! Совершенно не так бы это выглядело!
А в голове все равно навязчиво маячила черно-белая сцена из какого-то старого фильма, хрен вспомнишь про что был тот фильм, точно не про хлеборобов, однако воображение раз за разом повторяло: вот здоровенная лапища загребает ладонью обесцвеченные пшеничные колосья на фоне бескрайнего серого поля, серого неба, серого мира. И покрывала все это унылая свиристящая музыка.
А на самом деле чавкала коричневая жижа в тракторной колее, звенел воздух электрическим стрекотом кузнечиков, над заросшей хвощем ирригационной канавой, плясало облачко мошкары. И ничего серого, только зелень, зелень и синева бешеная.
Но откуда взять во всем этом беспределе жизни и цвета место для двух увечных, больных, битых, порченных? Один может быть и пристроится – год, два попугает местных угрюмым взглядом и непривычно резкими движениями, а потом мал-помалу, через первачок вечером, и разговоры о колорадском жуке, через горячее нутро бани и умело приколоченный брус, пойдет-поедет простое, спокойное деревенское существование. Со сплетнями баб, рыбалкой, пустой руганью и пьяными разговорами о войне, о том, что разворовали страну, может даже и о футболе, хотя футбол для Любы был чем-то вроде красной тряпки для быка.
В общем, что-то такое могло бы получиться – суровое, тошное, но чистое по своему. Но один он не хотел и не мог.
Спустив босые ноги с койки он кряхтя сел и уставился, щурясь, в жидкой, разбавленной светом фонаря снаружи, темноте на лежащего напротив, неподвижного, словно не живого, Спама. Уже четыре часа как его привезли из реанимации, а все равно не отпускает ощущение, что все, конец, ничего не вышло...
Люба прислушался: сосед тихо, но мерно и уверенно дышал.
Конечно, что ему, такому, делать в мире, где коричневая, глиняная грязь в тракторной колее чавкает, липнет к сапогам, и беснуются мошки над заросшей лужей?
Ну, значит не сбылось, что теперь? Плакать?
Люба улыбнулся сам себе, слабенько, облегченно и жалко.
Какая, в сущности, фигня эта его мифическая деревня! Молочко из под коровки, птички-кузнечики…
Спам пошевелился и что-то неразборчивое просипел.
Подорвавшись, как самка носорога за детенышем, Люба навис над койкой больного, прислушиваясь. Палец подрагивал на тревожной кнопке.
Но ничего. Обошлось. Просто, видать, обезболивающее отпускало потихоньку. Все-равно девки скоро с капельницей приползут, так что выдыхай, бобер!
И все-таки нечего ему там, в этой долбанной деревне делать. Ему войны, движения надо, и прочего выхлопа цивилизации.
Легонечко, почти невесомо, крупные, сильные пальцы погладили небритое, худое лицо спящего человека.
- Давай, давай, выкарабкивайся, - шепнул Люба, ухмыляясь ласково.
Вот так, босиком на липком линолеуме, нависая над высокой железной койкой с бортами, он мог жить и радоваться по полной программе. Никакая зелень на синеве и рядом не валялась. Может он бы и прижился там. Может быть и молочко из под коровки, и никаких пропахших дерьмом, ложью и войной чужих на сто километров вокруг. Но кому это все на хрен надо? Ему самому?
Ему вот этого калечного полутрупа надо, с иссохшей зеленой рожей, с дыркой в туловище, с вечным клеймом голодного хищника... И ничего больше. Все прочее по Экклезиасту – суета и томление духа, мать его.
Заныла собственная дыра в туловище и он выпрямился, поискал в темноте табурет, чтоб не отползать к себе – слишком далеко.
Кто-то прошаркал по коридору в сторону сортира.
Так что будет, как будет.
Скорее всего никаких больше хорошо профинансированных и отлично прикрытых историй. Последняя еще не завершилась, и выглядела, на Любин вкус, уж слишком мутной. Но что теперь об этом думать? Надо поправляться и делать ноги. А то ведь навесят дезертирство, или вспомнят старые грехи... Точно вспомнят и навесят, но он тоже не пальцем деланный, господа российские офицеры...
Люба сжал кулаки, почувствовал резкую боль, и ощутил себя живым. Приступ глухой, ядовитой злобы прошел почти без следа. Ничего... Как-нибудь. Будем живы – не помрем. Не Экклезиаст, конечно, но тоже мысль здравая.
- Люб... Это ты?
Голос сиплый, шелестящий, незнакомый, практически никак не связанный с человеком, лежащим на койке. Голос какого-то привидения в лунном свете.
Люба выдохнул шумно и резко подорвался с табуретки.
- Я это, я, Спам, не дергайся.
- Я живой что ли?
- А как сам думаешь?
- Ну, ни хрена ж себе...
- Молчи, давай. И спи.
- Ты меня застрелил, сволочь…
- Заткнись, - Люба почувствовал, как сами собой ползут в улыбке губы, - я тебе сказал.
Сработало. Повисло молчание, прерываемое только шарканьем в коридоре.
- Люб... А как мы выбрались-то?
Не сработало...
- Никак... Как надо, так и выбрались. Молчи, блин! Тебе нельзя болтать.
Свистящий шепот в ночи звучал как ода к радости.
- Ты как приличный человек теперь должен на мне жениться...
- Сейчас по балде получишь за разговорчики!
И снова прозрачная, живая тишина. Только дыхание, и шорох веток за окном. Теперь наверняка уже до утра...
- Люб... Слышь... Ты нас вытащил? А вирус?
И опять мимо...
- Нету вируса, спи, а?
- Куда ты его дел? Сел на него?
- Типа того. Спамчик, миленький, захлопни пасть, я тебя прошу!
Минут через десять Люба расслабился - вот теперь-то точно спит буйный больной. Прислушиваясь к тихому, спокойному дыханию Спама, он отцепил, наконец, руки от бортика койки и выпрямился.
- Люб... Насчет деревни, так к слову. Я поеду с тобой. Понял?
Воздух весь куда-то подевался, так что легкие на пару секунд взвыли от недостатка кислорода.
- Понял, не дурак. Теперь заткнешься?
- Ты грубый и ни хера не женственный, Люба.
Ну и что, в принципе, что инородные тела, и фигня, что увечные и безумные. Время все лечит. Особенно когда вокруг ничего серого, только зелень и бешеная радостная синева. И жидкая глина, липнущая к сапогам, и мошкара над лужей, и рука загребающая ладонью желтые пшеничные колосья, и звонкий мат где-то у бань, и самогонка по вечерам, и даже разговоры про футбол на худой конец. И много, много жизни. Везде. Снаружи и внутри. Сочной, полной запахов и вкусов, жизни, отменяющей действие любых параграфов.

s002.radikal.ru/i198/1101/01/fbdc006a50f3t.jpg
i021.radikal.ru/1101/09/696f3e4f961et.jpg
i022.radikal.ru/1101/be/7e31c84007e5t.jpg

@темы: творчество: фанфикшен, творчество: фан-арт, кино: Параграф 78, фото: капсы

Комментарии
2013-05-04 в 04:35 

Piper Bernadotte
Britanica Cowboy, очень не любит людей, носит клеймо кавая и регулярно поминает старое. ;Ъ
sick boy, обожаю этот фик!!! :squeeze: Такой живой и прочувствованный что ли)

2013-05-17 в 13:01 

kassara
Добро уныло и занудливо, и постный вид, и ходит боком, а зло обильно и причудливо, со вкусом, запахом и соком. (с)
офигительно :vo: просто офигительно. :chup2: даже слов нет. спасибо. :red:

2013-12-27 в 19:43 

victor
hääyöaie -- планы на брачную ночь
:heart::heart::heart:
АААА ТТ
спасибище вам огромное

   

Анатолий Белый

главная